28 ноября 2013
8114

Глава 3. `Сложные вопросы` прошлого и настоящего взаимодействия на пространстве СНГ

Проработка деталей отношений России со странами ближайшего регионального окружения ставит перед аналитиками широкий спектр вопросов. Их номенклатура, иерархия, и отнесение к краткосрочной или, напротив, среднесрочной перспективе было и остается областью профессионального искусства политических практиков. В этой связи хотелось бы привлечь внимание к нескольким важным вопросам развития центральноазиатского и европейского флангов СНГ, которые открывают широкие возможности для применения лучших профессиональных качеств представителей научно-практических кругов.



а). Центральноазиатский фланг: обнадеживающие явления и противоречивые тенденции


Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркмения и Узбекистан представляют собой очень неоднородную в экономическом плане картину. Однако их общим знаменателем выступает высокая зависимость от экспорта сырья и колебаний конъюнктуры мирового рынка. Симптоматично, что для подавляющего большинства центральноазиатских государств сегодня характерно замедление промышленного роста, связанное с оттоком инвестиций, ростом цен на произведенную продукцию и падением внешнего спроса на нее. Кроме того, специалисты Евразийского банка развития (ЕБР) выделяют несколько факторов, способных спровоцировать дальнейшее ухудшение экономической ситуации в мире, и которые также могут наиболее негативно повлиять на экономическое развитие в Центральной Азии в ближайшие несколько лет. К ним относятся: новые рецидивы долгового кризиса еврозоны, фискальная консолидация в США, замедление экономического роста и падение цен на недвижимость в КНР, рост цен на энергоносители и продовольствие.

Оценка реальных перспектив экономического развития государств Центральной Азии осложняется не только их высокой зависимостью от глобальных (внерегиональных) трендов, но и фрагментацией статистических данных, которые не удается полностью упорядочить даже на уровне структур ЕБР. Хотя информационные лакуны в наибольшей степени характерны для статистики, касающейся Туркмении и Узбекистана, материалы о состоянии казахстанской, киргизской и таджикской экономик неоднородны и де-факто обобщаются по различной системе критериев. Тем не менее, согласно недавним (конец 2012 - первая половина 2013 года) национальным и международным прогнозам, вероятность нарушения макроэкономической стабильности в регионе Центральной Азии, как и вероятность актуализации соответствующих рисков в краткосрочной перспективе остаются лишь гипотетическими.

В контексте экономического развития в центральноазиатском регионе эксперты определяют два основных краткосрочных сценария: "оптимистический" - при цене на нефть в 115 долл. за баррель и "пессимистичный" - при цене 90 долл. за баррель. Однако средневзвешенный консенсус-прогноз международных и национальных организаций для стран Центральной Азии на период 2012-2013 годов позволяет рассчитывать на сохранение достаточно высокой динамики роста ВВП, как для государств - экспортеров углеводородов и другого минерального сырья, так и для государств-экспортеров рабочей силы. Итак, они составят для Казахстана - в 2012 г. - 6,5%, а в 2013 - 4,5%, для Туркмении в 2012 и 2013 годах примерно 8%, для Узбекистана - в 2012 г. - 7,7% и в 2013 - 7,2%. В менее благоприятном положении находятся Киргизия и Таджикистан, для которых характерны неустойчивость бюджетного баланса и высокая зависимость от импорта. Для Киргизии прогнозы колеблются от 1% в текущем до 7% в 2013 г., а для Таджикистана рост ВВП в 2012 г. 7% и этот же уровень в 2013 г.

Учитывая, что во всех центральноазиатских государствах темпы роста экономики более чем вдвое превышают темпы естественного прироста населения, можно сделать заключение, что экономическая составляющая не может стать причиной дестабилизации политической обстановки на массовом уровне, поскольку даже при временном ухудшении мировой конъюнктуры не произойдет шокового "обвала" достигнутых показателей среднего уровня жизни. Дополнительными факторами экономической безопасности выступают увеличение в период 2011-2012 года валютных резервов и укрепление обменных курсов национальных валют. В целом же риски нестабильности могут накапливаться в течение трех-пяти лет, однако и в этом случае они, скорее всего, будут концентрироваться не в рамках крупных экономических систем - Казахстана и Узбекистана, а на региональной периферии - в Таджикистане и особенно в Киргизии. Экономические условия развития Туркмении формально остаются закрытыми для подробного анализа, однако с учетом многовекторной ориентации газового экспорта, и незначительного развития внутреннего товарного рынка, ухудшение внешнеэкономической конъюнктуры не станет фактором дестабилизации обстановки, а лишь ускорит расширение спектра экономических реформ в этой стране.

Объективное снижение рисков, непосредственно связанных с экономической обстановкой в регионе Центральной Азии, не должно внушать излишний оптимизм. Форматы обеспечения макроэкономической стабильности в основном консервируют сложившуюся в постсоветский период экспортно-сервисную ориентацию национальных экономических систем и не позволяют осуществлять долгосрочные инвестиции в человеческий капитал. Исключением из этого общего правила пока остается только Казахстан, который стремится развернуть программу "второй индустриализации" инновационного формата. Попытки продвижения модернизационных проектов другими странами, в том числе Узбекистаном, носят точечный характер с пока еще слабо взаимосвязанными траекториями и большими региональными диспропорциями внутристранового уровня.

Экономическое развитие современного Казахстана определяется ориентирами Программы форсированного индустриально - инновационного развития на период 2010-2014 годов (ФИИР)[1]. Однако выполнение генеральных показателей этого плана, способного обеспечить становление страны как субрегионального экономического центра на пространстве СНГ, подвергается рискам. Главным вызовом в этом плане является вероятность падения мировых цен на нефть. Хотя нефтяные цены остаются в 2012 году достаточно высокими, и обеспечивают общий рост казахстанской экономики, но темпы экономического роста снизятся, поскольку объемы производства нефти и газа в Казахстане не растут. Кроме того, Казахстан зависит от притока прямых инвестиций из Китая[2], экономика которого сейчас существенно замедляется. Поэтому хотя за первое полугодие 2012 года ВВП Казахстана вырос на 5,5%, в последние месяцы перспективы его роста ухудшились. Намерения казахстанской стороны увеличить к 2014 году прокачку нефти по маршруту "Казахстан-Китай" и довести мощности на участке "Атасу-Алашанькоу" до 20 млн тонн нефти в год вряд ли радикально изменят общую картину, тем более что они требуют мощных финансовых вливаний - до 100 млрд тенге[3], источник которых пока официально не определен. Условно результативными в ближайшем будущем останутся и проекты дополнительного расширения спектра сырьевого экспорта страны, в частности за счет урана.

Снижение темпов роста казахстанской экономики будет определять и состояние секторов, не связанных с нефтяными ресурсами. Из-за засухи 2012 года урожай зерна снижается, а в июле-августе начало заметно сокращаться промышленное производство. В этой связи вывести экономику на запланированные 7% роста казахстанскому руководству не удалось, а скорректированный официальный прогноз относительно итогового роста в 2012 году снизился с 5,1 до 4,3%. Дополнительным фактором риска выступает также и то, что, судя по заключениям экспертов, казахстанская экономика теряет свой главный драйвер - потребление. Тем не менее, даже в условиях снижения темпов экономического роста Казахстан может пережить кратковременный кризис благодаря наличию большого Национального резервного фонда, позволяющего решить бюджетные проблемы (в настоящее время из него покрывается примерно треть национального бюджета) и сгладить социальные последствия кризиса.

Несмотря на достаточно позитивные перспективы казахстанской экономики, нельзя не отметить ряд моментов, которые могут затормозить становление Казахстана как субрегионального интеграционного узла на пространстве СНГ. Прежде всего, вероятно снижение интенсивности хозяйственного взаимодействия с Киргизией и Таджикистаном, связанное с объективным уменьшением финансовых возможностей казахстанской стороны в период 2013-2014 годов. Во-вторых, неуверенность, которую все больше испытывает современная казахстанская элита, неизбежно отразится на эффективности национальной экономической системы, которая и так более чем на треть работает в режиме "серой" экономики. И, наконец, по мере расширения стабилизационных инициатив команды президента Н. Назарбаева будет нарастать критика конкретных экономических шагов и их кадрового обеспечения. Особенно болезненной реакции следует ожидать в связи с перспективами увеличения заимствований из Национального резервного фонда и возможном новом повышении роли Т. Кулибаева в публичной политике.

Вопросы вступления Киргизии и Таджикистана в Таможенный союз/Единое экономическое пространство активно прорабатываются, причем не только фактор политической воли, но и реальное состояние экономики этих небольших центральноазиатских государств неоднозначно влияют на интеграционное продвижение. Несмотря на позитивные тенденции экономического роста последних полутора лет (в 2011 г. прирост ВП Киргизии +5,7%, Таджикистана +7,4%) и заявленное достижение макроэкономической стабильности, национальные хозяйственные системы как в Киргизии, так и в Таджикистане остаются очень уязвимыми и способны функционировать только в условиях постоянного притока внешних финансовых ресурсов. Хотя потребность в таком притоке во многом удовлетворяются доходами от массовой трудовой миграции[4] и регулярными иностранными займами, особенно значительными у Таджикистана, тем не менее, перспективы развития киргизской и таджикской экономики предполагают энергичную оптимизацию управления на национальном уровне.

Настоятельная необходимость повышения эффективности системы национального управления экономическим развитием крайне остро стоит сегодня для Киргизии. Симптоматично, что запросы отраслей в проекте киргизского бюджета 2012 года примерно на половину превышали его конечный вариант. Тем не менее, бюджет 2012 года не выполнен: вместо запланированных 16 млрд ($340,4 млн) дефицита, он по состоянию на 1.10.12 составил более 23 млрд сомов ($489,3 млн). На 2013 год бюджетный дефицит заложен в рамках 20 млрд сомов ($425,5 млн), при этом доходную часть за счет внешних вливаний планируется сформировать в объеме 35%, а в 2014 году - почти 50%. Это означает крайне тяжелую для киргизского общества тенденцию существенного превышения государственных расходов при сокращении доходной базы налогообложения.

Причины такого развития эксперты объясняют, прежде всего, отсутствием надлежащих гарантий для частного бизнеса и иностранных инвестиций, включая российские. Вторая проблема, тормозящая производственный рост в Киргизии - амортизация оборудования. По оценкам, амортизация имеющихся технологий составляет 85%, однако обновление технологического парка зависит от притока иностранного капитала, который правительству страны пока не удается обеспечить. Третьей проблемой зоны экономического развития Киргизии является рост внешней задолженности. Списание Россией в 2012 году части киргизского долга не решает проблемы обслуживания всех внешних заимствований, а также кредитования среднего и мелкого бизнеса под правительственные гарантии. Другими словами, ожидать расширения налогооблагаемой базы за счет внутренних ресурсов Киргизии, как и качественного улучшения состояния реального сектора экономики в ближайшие полтора-два года очень трудно.

В неустойчивом экономическом положении остается и Таджикистан, который чрезвычайно зависим от импорта, но не обладает широкими экспортными возможностями. При этом объективные возможности расширения спектра источников внешних ресурсов для этой страны даже более ограничены, чем для Киргизии. Потенциал китайского вектора экономического сотрудничества фактически вплотную подошел к уровню, за которым таджикской стороне необходимо идти на крупные односторонние уступки, затрагивающие сферу безопасности, а сотрудничество с Ираном и Турцией подпитывает протестные общественные настроения исламистского толка. Планируемое вступление Таджикистана в ВТО обеспечит в краткосрочной перспективе не столько экономический, сколько институциональный эффект, причем в связи с ожидаемым снижением импортных пошлин на топливо таит прямые риски для доходной части бюджета. Не полностью оправдались ожидания таджикского руководства и в связи со вступлением в Зону свободной торговли СНГ, поскольку по линии торговли с Россией в номенклатуру изъятий попали практически 63% российского импорта.

В то же время таджикское руководство с недоверием относится к перспективам вступления в ТС/ЕЭП, стремясь максимально оттянуть принятие официального решения. Такая выжидательная позиция имеет все признаки политического торга, поскольку, по мнению ряда таджикских экономистов, участие в ТС не только гарантирует работу мигрантов на рынке труда России, но и улучшит торговые условия поставок ГСМ для Таджикистана не менее чем на 200 млн долл. Другими словами, новый интеграционный проект способен обеспечить стране не менее 2 млрд долл. регулярных и не обремененных кредитными обязательствами валютных поступлений.

Колебания интеграционных предпочтений таджикской стороны отчасти связаны с экономическим оживлением 2011 года[5]. В 2012 году в Таджикистане наблюдалось ускорение как в производственном секторе, включая сельское хозяйство и металлургию, так и в сфере розничной торговли и услуг, что идет вразрез с региональными тенденциями.

По оценкам международных организаций, факторы, блокирующие устойчивый рост реального сектора экономики Таджикистана, являются аналогичными киргизским. Но дополнительно акцентируется низкий уровень частных инвестиций (примерно 1,6%) и сохранение доминирующей роли государственного сектора. Тем не менее, в ноябре 2011 года Парламентом Таджикистана была принята амбициозная и имеющая слабое финансовое обеспечение новая Программа государственных внешних заимствований на 2012-2014 годы. Согласно программе, за указанный срок в республику должны быть привлечены денежные средства в виде кредитов иностранных инвесторов в размере около 1 млрд 241 млн долл. Полученные средства планируется направить на реализацию 58 государственных проектов в сферах сельского хозяйства, образования, здравоохранения, транспорта, энергетики и коммуникаций.

Пока же в среднесрочной перспективе экономика Таджикистана остается уязвимой к действию негативных шоков, как со стороны изменения цен на экспортируемые и импортируемые страной товары, так и со стороны внешнего финансирования. Рисками ближайшего будущего для развития экономики выступают слабость банковского сектора и недостаточная диверсификация экспорта.

Центральная Азия формируют важный сегмент ближайшего регионального окружения России, но его экономическую значимость не следует переоценивать. Пять центральноазиатских государств создают всего около 11,1% от общего ВВП СНГ, в каждом из них насчитывается не менее трети убыточных предприятий и каждое обременено международными долговыми обязательствами. В целом, фактически только российское сотрудничество с Казахстаном обеспечено по-настоящему рентабельными проектами, а в других случаях рентабельность взаимодействия носит условный характер. То, что экономическое сотрудничество России с центральноазиатскими соседями продолжает развиваться, вполне очевидно доказывает стремление сторон сохранить традиционные связи как важнейший элемент в комплексе межгосударственного взаимодействия.

В интересах отечественной внешнеполитической практики на центральноазиатском направлении целесообразно обратить внимание на отсутствие в краткосрочной перспективе рисков дестабилизации обстановки непосредственно обусловленных неблагоприятным экономическим положением. Одновременно необходимо учитывать высокую потребность всех центральноазиатских государств в увеличении иностранных инвестиций, перспективы роста которых существенно ограничены. Наряду с достаточно стабильной картиной краткосрочного экономического будущего вызывает опасение накопление блока экономических проблем жизнеобеспечения населения в Туркмении и Узбекистане, формирование соответствующих рисков, способных иметь политическую проекцию в период 2017-2020 годов.



б) Человеческий капитал Центральной Азии и вызовы постсоветских реалий


На протяжении всего постсоветского периода межэтнические отношения и вопросы территориального размежевания создают стабильность в центральноазиатском регионе. К настоящему времени удалось добиться урегулирования большинства противоречий, связанных с установлением межгосударственных границ и избежать крупных вспышек насилия на этнонациональной почве, однако особенности внутреннего и международного положения стран Центральной Азии не позволяют исключить вероятность возрождения старых и возникновения новых конфликтных процессов.

Этническая разнородность населения стран Центральной Азии. Современные центральноазиатские режимы характеризуются высокой фрагментарностью своей национальной базы. Титульное население Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Туркмении и Узбекистана преобладает по сравнению с другими центральноазиатскими народами, проживающими в этих странах, но и национальные меньшинства повсеместно составляют большие по численности группы и являются сегментами разделенных международными границами этносов[6].

В настоящее время в Центральной Азии существуют около десятка потенциально опасных очагов конфликтов с этническим компонентом, основные из которых сосредоточены в Ошской, Ферганской и Ходжентской зонах. Характерно, что конфликты такого рода, имевшие место в постсоветский период, неизменно демонстрировали высокую степень неформальной самоорганизации участников, что свидетельствует о значительных возможностях ангажированного управления этнической лояльностью населения не только в основных зонах межэтнической напряженности, но и в других районах. Тем не менее, историческая дифференциация ареалов проживания титульного большинства и национальных меньшинств, особенности роли среднего звена этнической элиты в формировании массового поведения различных центральноазиатских народов и неравномерность влияния исламского универсализма создают существенные препятствия для распространения спонтанных межнациональных конфликтов, исключая "эффект домино" в развитии любых локальных очагов нестабильности.

Более значимыми с точки зрения региональной ситуации являются риски направленного использования межнациональных конфликтов со стороны высшего руководства центральноазиатских государств. Дело в том, что баланс этнополитических сил, закрепленный посредством административно-территориального деления современной Центральной Азии, строится на ограничении роли главных сегментов субэтнического деления титульного населения, а связанные с ними клановые группировки занимают относительно подчиненное положение в среде правящей элиты. Однако в последние десятилетия их исторические амбиции неуклонно активизируются, что ведет к стремлению использовать межнациональные конфликты в качестве дополнительного аргумента в борьбе со своими конкурентами. В контексте периодически наступающих обострений клановой борьбы, особенно в таких странах, как Казахстан и Узбекистан, нельзя исключить и попыток инициации межэтнического насилия, отражающих раскол президентских команд. В этой связи условия поддержания этнополитической стабильности центральноазиатских обществ зависят одновременно как от отношений между этническим большинством и этническими меньшинствами, так и внутри главного этнонационального ядра государственной консолидации.

Тем не менее, в целом процессы консолидации постсоветской государственности в Центральной Азии тормозятся, но не блокируются реалиями этнических противоречий, а территориальное размежевание стало одним из направлений международного переговорного взаимодействия, закрепляющего действующие границы между всеми странами региона.

Нестабильность узбекского приграничья. Узбекистан является формально одной из наиболее однородных в этническом плане стран Центральной Азии. Однако с учетом наличия на его территории нескольких значительных диаспор, стабильность межэтнических отношений в крупнейшем центральноазиатском государстве носит условный характер. Положение дел дополнительно осложняется сохранением конкуренции между областями, исторически входившими в Бухарский эмират и Кокандское ханство, проекцией этих противоречий на представителей узбекского этноса, проживающих в сопредельных с Узбекистаном странах. Необходимо также подчеркнуть, что узбеки, разделенные региональными государственными границами, составляют значительную часть населения Таджикистана и Киргизии, играют заметную роль среди национальных меньшинств Туркмении и Казахстана. Поэтому в целом периметр границ Узбекистана находится в фокусе противоречий национальной консолидации всех ведущих групп титульного населения стран Центральной Азии.

Часть конфликтов, существующих в узбекском приграничье, протекают на бытовом уровне в латентном виде, часть из них активно проявляется в межгосударственных отношениях. Известна практика узбекских властей по минированию своих границ, которая оправдывается недостаточной готовностью Таджикистана и Киргизии противостоять вылазкам вооруженных исламистов. Кроме того, камнем преткновения повсеместно служит отсутствие налаженной системы сотрудничества пограничных и таможенных служб Узбекистана и соседних стран, что особенно остро сказывается на экспорте аграрной продукции, борьбе с наркотрафиком и на многостороннем регулировании миграции. Хотя в первой половине нынешнего десятилетия Узбекистану удалось добиться разрешения территориальных проблем с Туркменией и Казахстаном, однако процесс делимитации киргизско-узбекской и таджикско-узбекской границ фактически остается замороженным. Учитывая, что речь идет в основном о спорных территориях в зоне Ферганской долины, являющейся крупнейшим очагом социально-политических рисков в Центральной Азии, а Узбекистан и его партнеры по переговорам ориентируются на различные правовые основания делимитации границ, реальное ослабление напряженности в ближайшем будущем маловероятно.

Переплетение межэтнических и территориальных противоречий в узбекском приграничье обуславливает продолжение жесткой стратегии руководства Узбекистана в вопросах профильного регионального сотрудничества. Наступательная линия позволяет ему не только позиционировать себя как символ консолидации узбекской нации, но и избегать нарушения баланса ведущих группировок этнополитической элиты страны в лице самаркандского и ташкентского кланов.

Южный азимут регионального развития. В свете перспектив участия центральноазиатских стран в афганском урегулировании межэтнические противоречия и территориальные проблемы постсоветского периода приобретают новое измерение. Открытие южных транспортных коридоров и функционирование "северной сети доставки" усиливают возможности регионального влияния Узбекистана за счет углубления связей с узбекским населением на севере Афганистана и Таджикистана. В то же время конкуренция самаркандского и ташкентского кланов будет тормозить процессы этнической мобилизации узбекской диаспоры в Киргизии и Казахстане. Однако в целом изменения системы конфликтных рисков в зоне узбекского приграничья не произойдет. Напряженность вокруг этнических анклавов и отмеченный исламизмом комплекс социально-политических противоречий в центральных районах Ферганской долины останутся в обозримом будущем источниками повышенной опасности регионального уровня.

Помимо усиления региональных позиций Узбекистана, афганские перспективы обуславливают и другие сдвиги в соотношении центральноазиатских политических сил. Объективное расширение вовлеченности всех стран Центральной Азии в международные проекты на афганской территории создает дополнительные предпосылки для консолидации этнополитической элиты южных сегментов их титульного населения. Собственно говоря, тенденции такой консолидации обозначились еще в конце советского периода и особенно наглядно проявились в Таджикистане и Киргизии. Повышение значимости периферийных звеньев центральноазиатских элит в политическом процессе чревато всплесками насилия против национальных меньшинств, аналогичных инцидентам 2006 и 2007 годов в Казахстане. Кроме того, оно ведет к усилению расхождений центральноазиатских государств относительно приоритетов интеграционного партнерства и сужает области достижения компромиссов по важнейшим проблемам в сфере управления трансграничными ресурсами.

Таким образом, рост значимости южного азимута международного сотрудничества стран Центральной Азии не снимает с региональной повестки дня межэтнические и пограничные противоречия. Эти противоречия будут сохраняться в среднесрочной перспективе, тем более что окончательный этнополитический баланс афганской государственности, в том числе на сопредельных с Центральной Азией территориях, еще не установился.

Межэтнические отношения и вопросы территориального размежевания в Центральной Азии заметно влияют на развитие регионального сотрудничества, хотя они представляют собой все более самостоятельные и лишь частично пересекающиеся области внутренней и внешней политики. По мере консолидации постсоветской государственности острота этой проблематики в целом постепенно снижается, хотя в ряде густонаселенных приграничных зон сохраняется неустойчивая обстановка. Количество "зон повышенного риска", к которым относятся в первую очередь Ошская, Ферганская и Ходжентская, вряд ли удастся сократить в пределах среднесрочной перспективы в силу многослойного переплетения социальных и политических противоречий, которые опосредуют их существование. В этой связи актуальной задачей является совершенствование профильного мониторинга развития межэтнического взаимодействия и усиление внимания к обеспечению нормальной экономической деятельности жителей приграничных районов Киргизии и Таджикистана.

Обострение межэтнических отношений и противоречий по вопросам пограничного размежевания на нынешнем этапе консолидации постсоветской государственности связаны не столько со стихийными конфликтами местного уровня, сколько с политической конкуренцией в высших эшелонах власти.

Афганский азимут международного сотрудничества стран Центральной Азии в краткосрочной перспективе существенно не влияет на конфигурацию межнациональных и территориальных противоречий в регионе. Однако за пределами краткосрочной перспективы это влияние будет усиливаться и негативно отразится на отношениях между Узбекистаном и его ближайшими соседями, особенно с Таджикистаном.

В официальных программах обеспечения межнационального (межкультурного) и межконфессионального согласия, принятых в большинстве центральноазиатских стран, отсутствует ряд базовых предпосылок отхода постсоветских режимов от этнократической политики и, следовательно, они не содержат реальных гарантий предотвращения межнациональных конфликтов. Представляется, что в современных условиях центральноазиатского региона одной из важнейших гарантий такого рода могли бы стать шаги по поддержке русского языка как языка межцивилизационного и межкультурного взаимодействия всех групп и слоев населения.

Большое значение в этом вопросе оказывает миграция населения

Пространство СНГ находится на втором месте в мире по масштабам международных миграций[7]. Первое место удерживают США, не в последнюю очередь благодаря хорошей работе статистических служб. С середины прошлого десятилетия примерно половина трансграничных людских потоков в СНГ состоит из жителей центральноазиатского региона, прибывающих на территорию РФ.

Каковы перспективы миграционного потенциала стран Центральной Азии? По авторитетным экспертным оценкам, процессы массового перемещения людей в Центральноазиатском регионе ежегодно охватывают от 3 до 4 млн человек, или более 15% трудоспособного населения. Внешние миграционные потоки заблокированы только в Туркмении, однако и в этом случае эксперты говорят о десятках тысяч человек[8]. В целом примерно 80% центральноазиатских трудовых мигрантов (3-3,5 млн чел) прибывают на территорию России, причем менее половины из них работает на легальных основаниях.

В условиях кризиса 2008-2009 годов численность трудовых мигрантов из Центральной Азии в России сократилась не столь значительно, как, например, из Молдавии или Украины, а денежные переводы, отправляемые ими на родину, в отдельных случаях даже возросли[9]. Характерно, что, несмотря на меры по повышению эффективности миграционной политики в рамках СНГ, предпринимаемые с 2006 года на многосторонней основе, и активные действия российских профильных структур, ситуация с центральноазиатскими мигрантами остается сложной, о чем свидетельствуют варьирующиеся статистические данные, приводимые в выступлениях официальных лиц. В целом, большая часть выходцев из Центральной Азии находится на территории России по-прежнему нелегально, причем значительные группы таджикских и узбекских рабочих переместились из крупных городов, в частности таких, как Москва и Санкт-Петербург, в российскую глубинку. Эффект территориального "рассеивания" все в большей степени характерен и для киргизских трудовых мигрантов.

Таким образом, хотя в последнее время экстенсивный рост массы центральноазиатских мигрантов приостановился, но проблема регулирования процессов трудовой миграции из Центральной Азии остается нерешенной. Главным вызовом на этом направлении выступает отсутствие легального статуса у примерно двух миллионов или даже несколько большего числа иностранных граждан на территории РФ. Одновременно численность каждой из центральноазиатских диаспор предполагает их дальнейшее, хотя и более медленное, чем в предыдущий период, увеличение, что будет иметь негативные последствия не только для российского общества, но и для центральноазиатских государств, поскольку в среде диаспор действуют представители исламистов.

Особенности подходов центральноазиатских государств к проблемам трудовой миграции. Вызовы, связанные с процессами трудовой миграции, являются отражением системных противоречий центральноазиатского региона и лишь частично могут быть смягчены политико-административным путем. Тем не менее, важным положительным моментом является увеличение в последние два-три года внимания руководства всех центральноазиатских государств, прежде всего Казахстана и Киргизии, к оптимизации ведомственного контроля в сфере трансграничных миграционных процессов. Однако развитие внутрирегиональной координации действий центральноазиатских стран фактически не происходит, а относительно регулярные контакты поддерживаются лишь между Казахстаном, Киргизией и Таджикистаном.

Что касается российского вектора, то институционализация межгосударственного сотрудничества в области миграционной политики была достигнута только во взаимодействии России и Узбекистана, которые к настоящему времени ратифицировали три специальных соглашения относительно борьбы с нелегальной миграцией, положения трудовых мигрантов, а также их реадмиссии. Киргизское и Таджикское руководство, признавая остроту миграционной проблематики, стремятся, во-первых, не форсировать сдерживание миграционных процессов, в которые вовлечены граждане их стран, а, во-вторых, добиваться специальных решений по увеличению квот для трудовых мигрантов в различных российских регионах. Казахстан со своей стороны сосредотачивает главное внимание на процессах локальной миграции в южных приграничных регионах, которые рассматриваются в контексте обеспечения территориальной целостности страны.

Таким образом, несмотря на преодоление фактора пассивности подходов центральноазиатских государств к проблемам регулирования трудовой миграции, их позиции в целом таковы, что основное бремя решения практических вопросов ложится на Россию. Спектр этих вопросов все больше дифференцируется, поскольку, с одной стороны, он отражает значительные различия позиций центральноазиатских стран, а с другой - опыт более двух десятков территориальных субъектов РФ, где локализованы трудовые мигранты из центральноазиатского региона. Необходимо также подчеркнуть, что инициативы большинства стран Центральной Азии в плане социальной политики, которая отвечала бы потребностям трудоустройства динамично растущего населения, остаются недостаточными.

Рост негативного влияния центральноазиатских миграционных процессов на пространстве СНГ

Миграционные процессы смягчали до недавнего времени социально-политические последствия кризисного развития большинства стран Центральной Азии. Однако во всех случаях миграционные потоки не решили ключевых проблем центральноазиатских обществ, а во многом даже подорвали перспективы обеспечения их устойчивого развития. В частности, постоянный отток до половины мужского населения Таджикистана и около трети Киргизии блокирует функционирование реального производственного сектора как основы общественной безопасности. Кроме того, миграционные процессы в странах Центральной Азии повсеместно сформировали сетевые структуры взаимодействия экспортеров и импортеров рабочей силы, которые по своему характеру выходят за рамки обычной хозяйственной деятельности. В этой связи все большее значение приобретает влияние клановых группировок, участвующих в "экспортно-импортных" поставках рабочей силы на уровне конкретных регионов каждой страны и находящихся в своем большинстве вне контроля со стороны представителей президентских команд.

Рост негативных явлений, связанных с трудовыми мигрантами из Центральной Азии, наблюдается и в российском контексте. Помимо традиционных криминальных вызовов, обусловленных, прежде всего, увеличением незаконного оборота наркотиков, постоянное пребывание больших инокультурных групп людей ухудшает управление на базовом уровне общественной системы. За последние годы центральноазиатские мигранты укрепили свою роль в качестве одного из наиболее устойчивых сегментов теневой занятости, причем не только в крупных, но и в периферийных городах РФ. При этом тенденция перераспределения ресурсов часто лежит в основе локальных всплесков ксенофобии. Кроме того, центральноазиатский коридор" открыл доступ на российскую территорию для большого числа мигрантов-нелегалов из дальнего зарубежья, а проблема мигрантов в целом стала популярным аргументом российских политиков, апеллирующих к протестному потенциалу населения.

Таким образом, численность перемещаемых трудовых ресурсов Центральноазиатского региона и отсутствие должного контроля за их потоками усиливает противоречия между текущими и стратегическими задачами государственного управления на пространстве СНГ. Труд мигрантов вносит заметный вклад в решение хозяйственных задач, как направляющих, так и принимающих стран, однако система противодействия негативным последствиям миграционных потоков пока является недостаточно эффективной. Эта система вряд ли сможет стать в ближайшее время основой для преодоления миграционных рисков на пространстве СНГ, поскольку управление миграционными процессами формируется главным образом за счет российских усилий.

Форматы управления миграционными процессами на постсоветском пространстве находятся в стадии становления. Представляемые ФМС предложения по правовому статусу трудящихся-мигрантов и членов их семей из стран СНГ включают главным образом вопросы текущего административного контроля за иностранной рабочей силой, что отражает хотя и важный, но далеко не полный спектр существующих проблем. При их оценке целесообразно исходить из перспективы сохранения значительного потока как легальных, так и нелегальных мигрантов из центральноазиатского региона, который в течение ближайших трех-пяти лет может достигнуть примерно семи миллионов человек, постоянно находящихся за пределами своих стран. Особого внимания заслуживает факт распространения потоков трудовых мигрантов в провинциальных российских городах. Настоятельной потребностью является и развитие диалога центральноазиатских государств по вопросам внутрирегиональной трудовой миграции, внесение акцентов по разработке мер поддержки сезонных мигрантов.



в). Центральноазиатский водный вопрос: традиционные позиции и новые акценты


Ценность воды как глобального ресурса человеческого развития широко обсуждается на уровне различных институтов, в публикациях и дискуссиях. Эти обсуждения демонстрируют, что, наибольшей остротой в контексте международных процессов обладают ситуации, где переплетаются региональные и национальные аспекты водопользования. На фоне быстро растущих потребностей в воде они создают внушительный спектр конфликтных проблем во взаимоотношениях соседних стран[10]. Согласно оценкам экспертов Всемирного банка, среди 50 вооруженных конфликтов, возникших к началу нынешнего десятилетия в связи с использованием природных ресурсов, почти половина была обусловлена локальной нехваткой воды[11]. Характерно, что на проходившем в 2007 году в Брюсселе под эгидой ООН заседании Межправительственной группы по борьбе с изменениями климата, был озвучен прогноз о том, что с середины нынешнего столетия до трех миллиардов человек начнут испытывать ощутимую нехватку воды, а острые проблемы с питьевой водой могут возникнуть у 200-300 млн жителей планеты. Другими словами, как актуальное, так и перспективное состояние водопользования отмечено вызовами и рисками масштабной международной конкуренции. В целом, по своей ценности, с точки зрения интересов экономической и военной безопасности, водные ресурсы рассматриваются как вторые, после нефтегазовых[12], что объективно обуславливает секьюритизацию "водного вопроса".

Проблемы водопользования в Центральной Азии очень разнообразны по своему содержанию и путям возможного решения. Однако информационный поток как бы склоняет к мысли, что не менее пяти лет "на водном фронте - без перемен". Однако ряд моментов, которые, по-видимому, окажут влияние на региональные процессы, свидетельствуют о противоположном развитии тенденций.

Во-первых, идет практически перманентное нарастание разногласий между Таджикистаном и Узбекистаном относительно строительства гидроэнергетических и гидротехнических сооружений. В их основе лежат противоречия между стремлением "горных" стран региона (Таджикистана и Киргизии) увеличить потребление водных ресурсов, формирующихся на их территории, развивать производство электроэнергии, ориентированное на трансграничный экспорт, и желанием "равнинных" государств сохранить режим преимущественно аграрного типа сработки плотин и водохранилищ Центральной Азии. Хотя в 2010 году Киргизия по объективным причинам отошла от активного участия в региональных водных спорах, общая напряженность ситуации заметно усилилась. Дополнительную остроту ей придали не только прогнозы относительно малоснежной зимы, и, следовательно, вероятно засушливого лета 2011 года, но и шаги ряда центральноазиатских стран по "приватизации" региональных водных ресурсов. В фокусе разногласий по водной проблематике вновь оказался проект таджикского правительства по строительству Рогунской ГЭС, который в последнее время приобрел значительное ускорение, был подкреплен результатами солидной экологической экспертизы международного уровня и решительными действиями президента Э. Рахмона по привлечению таджикского населения к финансированию "большой стройки". Что касается узбекского руководства, резко выступающего против планов наращивания гидроэнергетического потенциала соседей, то, помимо случаев установления фактической транспортной блокады Таджикистана[13], оно создало по течению Сырдарьи ряд накопительных водных резервуаров, стало активно продвигать идею возведения малых гидроэлектростанций в Центральной Азии[14], а также усилило внимание к модернизации оросительных систем на своей территории.

Состоявшиеся подвижки пока вряд ли вносят кардинальные изменения в водном вопросе, но они все же вносят в него дополнительные акценты. Несмотря на узбекское давление, стратегическая линия Таджикистана по Рогуну остается в силе, а жесткая позиция президента И. Каримова, направленная на закрепление за Узбекистаном примерно 56% регионального водостока, способна лишь отчасти затормозить рогунский проект. Одновременно она порождает и новую волну критики, например, на основе расчетов, указывающих на "присвоение" Узбекистаном дополнительных объемов воды, поступающих в Арал, обвинений во враждебной пропаганде, указаний на нарушения интересов Казахстана и Туркмении. Рациональные развязки конфликтного узла лежат скорее в иной плоскости узбекско-таджикского "водного" диалога. На встрече президентов И. Каримова и Э. Рахмона, состоявшейся 11.06.2010, в преддверии саммита глав государств-членов ШОС в Ташкенте, часть спорных проблем между Таджикистаном и Узбекистаном удалось урегулировать[15], но необходимы и дальнейшие шаги, в частности, проведение комплексных совещаний технических специалистов, регулярных встреч экспертов, соблюдение лимитов водопотребления ресурсов бассейна Сырдарьи, зафиксированных впервые за два года в протоколе, подписанном в начале января 2011 г. на очередном 56-м заседании Межгосударственной координационной водохозяйственной комиссии (МКВК) Республики Казахстан, Кыргызской Республики, Республики Таджикистан, Туркменистана и Республики Узбекистан.

Во-вторых, наблюдается рост значимости экологического компонента в контексте водного вопроса. Связь водного вопроса и состояния региональной природной среды во всей полноте была признана на самом высоком международном уровне. В ходе своего апрельского 2010 года визита в Центральную Азию Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун высказался за проведение независимой экспертизы проекта строительства Рогунской ГЭС, а к осени был определен международный консорциум для проведения ТЭО Рогуна, который возглавила французская компания Coyne et Bellier Consulting Engineers. При этом финансирование экспертизы и ТЭО взял на себя Всемирный банк. Экологические моменты регионального водного хозяйства подробно рассматривались и в ходе двух представительных международных конференций: Душанбинской (июнь 2010) - "Международной конференции высокого уровня по среднесрочному всеобъемлющему обзору хода выполнения Международного десятилетия действий "Вода для жизни", 2005-2015 гг." и Ташкентской (ноябрь 2010) - "Трансграничные экологические проблемы Центральной Азии: применение международных правовых механизмов для их решения". Однако конфронтационные издержки прошлых лет на экологическом направлении еще далеко не исчерпаны. Например, содержание Декларации Ташкентской конференции не было донесено по прямым каналам до таджикского руководства. Таджикистан не получил официального приглашения для участия в работе конференции. Издалека трудно установить, каким образом такое приглашение затерялось из-за организационных накладок, но "разведение" изучения экологических проблем центральноазиатского региона по разным позиционным площадкам вряд ли даст конструктивные результаты.

В-третьих, усиливается интернационализация региональной водной проблематики

Водные ресурсы Центральной Азии почти два десятилетия являются предметом международного сотрудничества в его различных форматах. Отличительной чертой последнего времени стало расширение спектра внешнеполитических партнеров центральноазиатских стран, активно подтвердивших свой интерес к региональному водопользованию. В частности, недавно крупным внешним донором, выступила Япония, предоставившая более полумиллионный (в долларовом исчислении) взнос для обеспечения жителей узбекского Приаралья и Ферганы питьевой водой. Заметными событиями стали также декабрьская 2012 г. встреча президентов Э. Рахмона и Х. Карзая, состоявшаяся в Анкаре, а также подписанное несколькими месяцами ранее таджикско-афганские соглашение об обмене водными ресурсами на территориях, расположенных по реке Пяндж. Южный вектор международного взаимодействия по центральноазиатской водной проблематике не однороден. В начале прошлого лета в Пакистане была создана Рабочая группа по спасению Арала и рациональному использованию трансграничных рек в Центральной Азии и Казахстане. И хотя пакистанская позиция пока только формируется, она в целом, близка к представлениям Узбекистана о недопустимости строительства массивных гидросооружений на трансграничных реках, так как это нанесет ущерб экологии не только стран бассейна Аральского моря, но и в субрегионе. Кроме того, узбекская линия на противодействие таджикским гидроэнергетическим проектам нашла отражение и в ходе декабрьских официальных консультаций между Узбекистаном и Сингапуром, а также Узбекистаном и Тайладом. Узбекской стороне удалось добиться поддержки в том, что касается признания важности решения водно-энергетических проблем в регионе на основе консенсуса всех стран, вовлеченных в трансграничную проблематику, проведения экспертиз с привлечением международных независимых экспертов.

Таким образом, в последнее время главные региональные участники спора по центральноазиатскому водопользованию в лице Таджикистана и Узбекистана еще раз подтвердили на международном уровне свою приверженность противоположным подходам к решению возникающих проблем. Если Таджикистан видит рациональные развязки через призму термина эффективность, под которым он понимает существенное перераспределение формирующегося на его территории регионального водостока, то ключевым в позиции Узбекистана остается слово "консенсус", предполагающий сохранение сложившегося положения дел. Гипотетически, факт организации независимой международной экспертизы Рогуна, должен содействовать сближению узбекской и таджикской позиций, однако нельзя исключить вероятность того, что результаты экспертизы не устроят обе стороны. В общем, усиление интернационализации региональной водной проблематики Центральной Азии может стать не столь динамичным процессом, как это пока представляется.

В-четвертых, борьба за спасение Аральского моря демонстрирует первые успехи

Сегодня проблема Арала связана не только с рациональным использованием стока основных водных артерий Центральной Азии - Амударьи и Сырдарьи, но и эффективностью проектов по преодолению катастрофического обмеления этого водоема. При поддержке международных структур Казахстан и Узбекистан реализуют массированные, хотя и различные по результативности проекты реабилитации северного и южного сегментов Арала. Так Узбекистан делает главную ставку на локализацию аральской катастрофы[16], а Казахстан на интенсивное обводнение крупных участков морской поверхности и восстановление водного зеркала в северной части бывшего моря, отделенного специальной защитной дамбой. Необходимо отметить, что две первые попытки, предпринятые казахской стороной на этом направлении в 90-е годы, не увенчались успехом, однако в середине прошлого десятилетия благодаря крупной финансовой поддержке ВБ плотина была достроена. К настоящему времени в северном, т.н. Малом Арале, восстановились практически все виды промысловых рыб, соленость воды существенно снизилась, а население постепенно возвращается в места традиционного проживания. Важным показателем положительной динамики обводнения казахстанского сегмента Арала стало увеличение за последние пять лет более чем в три раза добычи рыбы[17].

В декабре 2010 года в ходе проходившей в Алмате очередной Координационной конференции доноров была одобрена Третья программа бассейна Аральского моря на 2011-2015 годы (ПБАМ-3)[18]. В целом, на международные и национальные программы по Аральскому морю на ближайшие 5 лет было заявлено выделение более 10 млрд долл.: около одного млрд. внешних донорских средств и расходы бюджетов стран бассейна Аральского моря в размере около 9 млрд. Это в 5 раз больше чем было выделено в рамках первого и второго этапа ПБАМ за истекшее десятилетие[19].

Первые зримые результаты по преодолению Аральской экологической катастрофы обнадеживают, но они не должны внушать излишний оптимизм. Тем более, что, по мнению авторитетных западных экспертов, судьбу Арала может повторить и озеро Балхаш, а всей ирригационной системе центральноазиатских стран необходима существенная модернизация[20]. Вопрос об источниках финансирования такой модернизации пока остается открытым, зато, судя по отдельным публикациям, в частности, лета 2010 года, еще сохраняется ностальгия по популярным в прошлом планам поворота сибирских рек.

В-пятых, все более настоятельной становится потребность уточнения китайского вектора водохозяйственного взаимодействия. Развитие ситуации в зоне Центральной Азии постоянно демонстрирует рост значимости КНР как участника всех региональных процессов. Основные форматы и направления его влияния определяются в контексте как двустороннего, межстранового, так и многостороннего, в рамках ШОС, сотрудничества. Характерным является устойчивый рост внешней торговли, успешное развитие нефтегазовых проектов, расширение коммуникационных связей. Менее известным и, вероятно, поэтому вызывающим беспокойство ряда экспертов, остается вопрос китайской позиции по трансграничному водопользованию. Некоторые из них полагают, что все возрастающая эксплуатация КНР трансграничных рек уже сегодня серьезно ущемляет экологические и экономические интересы России и Казахстана. Они ссылаются, в частности, на то, что в истекшем десятилетии для нужд промышленных объектов, возведенных в Синцзянь-Уйгурском автономном районе КНР, через специально построенный канал, изымалось 10-15% водостока верховья Иртыша, а к 2020 году этот показатель планируется довести до 25% (2,5 км3). Указывается также, что общая пропускная способность канала позволяет увеличить водозабор в четыре раза, причем аналогичные планы существуют и по эксплуатации ресурсов реки Или. Водозабор из этой реки в Китае составляет 3,5 км3 в год, и в перспективе он возрастет до 5 км3[21].

Алармистские настроения по поводу перспектив китайской вовлеченности в водохозяйственную деятельность центральноазиатской зоны высказываются уже достаточно давно. Однако в последнее время они практически сошли на нет, и, в этом смысле, оказались "синхронизированы" с ослаблением интереса к упоминавшемуся выше проекту поворота сибирских рек. То, что в начале текущего десятилетия китайский вектор, вновь был обозначен в профильных материалах как предмет озабоченности, указывает не столько на конкретные вызовы, сколько на необходимость дополнительной проработки всего круга вопросов, связанных с международными перспективами трансграничных водных ресурсов Центральной Азии.

Водный вопрос остается сегодня важным и очень сложным явлением внутриполитической жизни и международного сотрудничества стран центральноазиатского региона. В целом, подвижки, которые произошли здесь в истекшем году, относятся скорее к категории эволюционных, чем радикальных изменений. Они ориентированы на привлечение дополнительных ресурсов для преодоления вызовов и рисков трансграничного водопользования, экологической катастрофы Арала, предотвращения кризиса в зоне озера Балхаш, поддержания в рабочем состоянии гидротехнических сооружений, улучшения водо- и энергоснабжения населения. Все эти моменты создают предпосылки для конструктивного международного сотрудничества. Тем более, что, как показывают события 2010-2013 годов, тенденции "приватизации" региональных водных ресурсов ни в одном из ее гипотетических вариантов не получили значительного развития.



г). Узбекский вектор центральноазиатских процессов


Передовой "бастион" или "мягкое подбрюшье" региона. Республика Узбекистан является авторитетным участником международного на постсоветском пространстве. Однако ее роль в этом сотрудничестве не всегда оценивается однозначно. В политических и научных кругах нередко высказываются критические суждения в адрес узбекского руководства, которое периодически "замораживает" участие страны в многосторонних инициативах по линии ЕврАзЭС и ОДКБ, занимает жесткие позиции по вопросам модернизации водохозяйственного комплекса Центральной Азии, налаживания приграничного сотрудничества с Таджикистаном и Киргизией, развития интеграционных экономических проектов. Неоднозначность представлений о роли Узбекистана в системе современных международных отношений усиливается также в связи с нынешним витком американо-узбекского сближения, которое было прервано в 2005 году после событий в Андижане и закрытия американской авиабазы в Ханабаде и возобновлено в последний период в преддверии вывода американских войск из Афганистана. Другими словами, узбекский формат многовекторной внешней политики воспринимается многими как стремление добиться региональной гегемонии в ущерб интересам своих соседей, задачам укрепления коллективной безопасности перед лицом терроризма, религиозного экстремизма, сепаратизма, наркотрафика и других рисков, которым в Центральной Азии противостоит деятельность таких организаций, как ОДКБ и ШОС.

Вместе с тем, если отвлечься от рассмотрения узбекской внешней политики через призму локальных шагов, то общая стратегическая картина региональных процессов обретает более глубокий смысл. Не преуменьшая вклад других государств Центральной Азии в отражении атак международного терроризма и религиозного экстремизма с территории Афганистана, необходимо признать, что в течение последних десятилетий именно Узбекистан выступает форпостом в системе обеспечения стабильности юго-восточного периметра СНГ. Более того, блокирование возможностей распространения подрывных операций с афганского театра военных действий в северном направлении, с которым столкнулись различные силы, пытавшиеся проникнуть в Узбекистан, повышает перспективы политических компромиссов, необходимых для предотвращения прихода исламских радикалов к власти в Кабуле.

Роль Узбекистана как передового бастиона на границе между зоной стабильности, пусть не абсолютной, но все же предсказуемой, и "кризисной воронкой" мирового развития, которой пока остается Афганистан, предполагает два возможных варианта развития ситуации.

Один из них заключается, вероятно, в максимизации сотрудничества со странами СНГ, особенно с Россией, чей вклад в оборону и экономическую жизнь Узбекистана остается существенным условием успешной консолидации узбекской государственности. Однако, учитывая сложное переплетение формальных и неформальных моментов, характерных для политической организации узбекского общества, этот путь чреват рисками, сползанием к практике лавирования между различными иностранными "спонсорами" конкурирующих группировок в среде столичных и провинциальных элит.

Второй сценарий предполагает, что при взаимодействии со структурами пространства СНГ узбекская сторона будет проводить курс на все более активное участие в процессах международного партнерства к югу от ее границ. Помимо конструктивного опыта, уже накопленного, например, на узбекско-индийском и узбекско-пакистанском направлениях, значительные потенциальные возможности существуют также для расширения узбекско-афганского сотрудничества. Положительное значение инициативного характера узбекской внешней политики на южном направлении будет тем более ощутимым, чем более последовательно будет проводиться линия на превращение Узбекистана в площадку для многостороннего диалога по проблемам продвижения афганского урегулирования.

Думается, что в среднесрочной перспективе именно второй сценарий в большей степени отвечает потребностям современной мировой политики и национальным узбекским интересам. Он позволит укрепить единство правящих кругов Узбекистана, нацелив их внимание на долгосрочные проблемы нового внешнеполитического курса. Одновременно он объективно будет стимулировать большую гибкость узбекского руководства в решении тактических вопросов взаимодействия с другими центральноазиатскими странами.

Скептики могут возразить, что большие региональные горизонты таят риск и большого регионального эгоизма со стороны крупнейшего по демографическому и военному потенциалу государства Центральной Азии. Но хотя вероятность такого разворота событий нельзя полностью исключить, скорее всего он не получит развития в силу особенностей социальных структур узбекского общества и стремления его лидеров избежать состояния осажденной крепости.

Базовые ориентиры узбекской политики. На современном этапе в Узбекистане продолжают развиваться процессы национальной консолидации, начавшиеся еще в советский период. На уровне внутренней политики этот феномен выражается в жесткой централизации государственной власти, а на доктринальном - выдвинутой И. Каримовым идее общественного согласия и сплочения вокруг ценностей светского государства. Тем не менее, массовая социальная база узбекского режима остается фрагментарной, а неформальной основой политической системы страны выступают региональные кланы. Крупнейшими из них являются ташкентский, ферганский, самаркандский, сурхандарьинский и хорезмский. Первые три играют наиболее важную роль во властной иерархии Узбекистана. В настоящее время власть сосредоточена в руках самаркандского и ташкентского кланов, определенную поддержку которым оказывает ферганский клан. Президент И. Каримов считается представителем самаркандского клана. При этом для укрепления своей власти он в 1993-1995 годах нанес несколько чувствительных ударов по ферганскому и ташкентскому кланам. С тех пор ни один региональный узбекский клан не решается открыто оспаривать лидирующие позиции самаркандской группировки.

В то же время в республике складывается новый тип элитных союзов, которые формируются не по территориальному признаку, а на основе участия в том или ином бизнесе - хлопковом, автостроительном, нефтегазовом, золотодобывающем и т.п. Однако отмечаемые наблюдателями процессы переформатирования узбекской элиты и появление ряда групп, связанных лично с президентом И. Каримовым, не привели пока к расколу старой клановой системы. Стирание клановых границ в Узбекистане является не только длительным процессом, но и дополнительно тормозится в условиях централизованного регулирования экономики связями легального и "теневого" бизнеса, сохраняющего в своем большинстве приверженность старым разделительным линиям. Поэтому, несмотря на статус "надэлитного" лидера (балансира), И. Каримову, в отличие от казахстанского президента Н. Назарбаева, не удалось создать в среде правящих кругов страны заметной социальной альтернативы традиционным клановым структурам, что отражается на карьере его старшей дочери Гульнары Каримовой. Другими словами, нынешний президент Узбекистана и его ближайшее окружение лишены возможности прямого назначения преемника и могут только частично влиять на его выбор. Одновременно в условиях, когда активной политической роли лишены представители ферганской элиты, региона, где проживает примерно половина узбекского населения, варианты "прямого назначения", т.е. попытки жесткой консервации статус-кво в системе власти, станут опасным вызовом продолжению национальной консолидации страны.

Таким образом, персональные и политические тренды развития Узбекистана в ближайшее время будут определяться, главным образом, на основе соотношения политических сил традиционных клановых группировок и в значительно меньшей степени влиянием корпоративных альянсов новой узбекской элиты, к которой периодически стремится апеллировать И. Каримов.

Кадры и кланы в системе узбекской государственности. При всех атрибутах авторитарного управления, постсоветский режим в Узбекистане является не столько "производным" от личных прерогатив И. Каримова, сколько результатом "кланового двоевластия", сложившегося на основе взаимодействия ташкентской и самаркандской группировок узбекской элиты. Отражением их консенсуса явились действия силовых структур страны по подавлению как светской, так и религиозной оппозиций, которые были вытеснены за рамки легального политического процесса или поставлены под жесткий контроль. Характерно, что основная часть "черновой работы" на этом направлении была выполнена силами МВД, традиционно возглавляемого представителем "самаркандцев" и долгое время лично "опекавшегося" И. Каримовым, а стратегические решения в сфере обеспечения безопасности разрабатывались в рамках СНБ, часть руководства которого связана с ташкентской номенклатурой.

Достигнутая в результате совместных усилий МВД и СНБ политическая стабильность в Узбекистане обладает достаточным запасом прочности. В пределах среднесрочной перспективы ключевые фигуры оппозиции лишены связей со своими потенциальными сторонниками как на периферии, так и в столице страны. Поэтому любые протестные выступления, гипотетически возможные в ближайшие два-четыре года , могут носить лишь локальный характер и, следовательно, не будут угрожать режиму. Подобная внесистемная угроза может стать реальной только в случае обострения противоречий внутри бинарного ядра современной узбекской государственности.

Существенное обострение политической конкуренции ташкентского и самаркандского кланов в ближайшее время маловероятно. Однако после андижанских событий соотношение сил между ними неуклонно меняется в пользу представителей столичной группировки. Потенциал расширения влияния "самаркандцев" в основных властных структурах Узбекистана был близок к исчерпанию уже к 2002 году, а после 2005 года он начинает постепенно сокращаться. Симптоматично, что бизнес, принадлежащий в настоящее время семье узбекского президента, прежде всего его дочери Гульнаре Каримовой, во многом сформировался путем перераспределения собственности ташкентских предпринимателей, происходившего с применением административного ресурса. Кроме того, потенциальными, хотя и неоднозначными по своему характеру, союзниками ташкентской части узбекской элиты являются важные фигуры ферганского клана, что объективно расширяет возможности политического маневрирования "ташкентцев" в коридорах центральной власти.

Таким образом, будущий лидер Узбекистана, скорее всего, определится не как фигура, отражающая нынешние лидирующие позиции "самаркандского клана", от которого постепенно дистанцировался сам И. Каримов, а преимущественно как выразитель интересов ташкентской группировки узбекской элиты.

Вызовы персонального лидерства в среде узбекского руководства. Ведущую роль ташкентской группировки в определении кандидатуры преемника И. Каримова не следует упрощенно трактовать как процесс одностороннего решения. Вместе с тем, необходимо учитывать, что с уходом И. Каримова "самаркандский клан" утратит многие из своих нынешних позиций, что, уже сейчас осознают и его члены. Хотя ташкентские партнеры команды И. Каримова будут еще в течение нескольких лет нуждаться в поддержке "самаркандцев", особенно со стороны их бизнес-элиты, но одновременно они начнут инициировать "кадровые рокировки" в пользу других сегментов региональной элиты. Попытки таких шагов уже предпринимались, в частности Р. Иноятовым на уровне руководства СНБ, но блокировались нынешним узбекским президентом. В этой связи выработка консенсуса в отношении кандидатуры будущего узбекского лидера зависит от перспектив стабильности Узбекистана на основе той или иной схемы раздела власти между ташкентской и самаркандской группировками.

Так, при "наследовании" руководящего статуса представителями ближайшего личного окружения президента И. Каримова (например, его дочерью Гульнарой), в силу объективных причин произойдет имитация "двоевластия", которая будет сопровождаться расшатыванием централизованной модели государственного управления и эрозией лояльности режиму в периферийных регионах. Второй гипотетический сценарий, основанный на выдвижении в качестве узбекского лидера представителя ташкентской группировки и сохранении существенных властных полномочий в руках "самаркандцев", будет менее болезненным для страны, но рискованным с точки зрения поддержания статусных гарантий "президентской семьи". И, наконец, в случае, если "ташкентский клан" сможет обеспечить не только выдвижение своего представителя в качестве общенационального лидера, но и добиться разделения компетенций между ферганской и самаркандской группировками, консолидация постсоветской государственности Узбекистана будет, хотя и с пробуксовками, но все же развиваться.

Сохраняющаяся интрига в отношении персональной фигуры преемника президента И. Каримова не позволяет формулировать детальных прогнозов относительно изменений политики Узбекистана в среднесрочной перспективе. Но в краткосрочной перспективе, очевидно, будут продолжаться попытки улучшить имидж страны на международной арене и восстановить привлекательность ее экономики для западных инвестиций. Однако потребность в западных инвестициях не является критически важной для узбекского режима. Поэтому объявленная в 2008 году реформа судебной системы, а в дальнейшем и другие акции, заставившие экспертов предположить "начало перестройки", являются, скорее, лишь подготовительным этапом к стратегической перегруппировке узбекской элиты, попытками наведения порядка в тех областях государственного управления, которые аккумулируют основное недовольство как населения, так и зарубежных партнеров. В переводе на язык узбекских реалий эти тенденции укрепляют позиции ташкентской группировки.

В контексте эволюционного развития внутриполитической обстановки в Узбекистане внешнеполитическая сфера будет представлять собой более динамичную картину. В течение ближайших лет, вероятно, не только продолжение "размораживания" отношений с Западом, но и выдвижение крупных инициатив, ориентированных на соседние страны центральноазиатского региона, а также и Афганистан.


__________

[1] В рамках реализации программы Казахстан к 2014 году должен достичь следующих результатов: рост ВВП - на 50% от уровня 2008 года, повышение производительности труда - на 50% в обрабатывающем секторе и на 100% - в отдельных секторах экономики, доведение доли несырьевого экспорта до 40%, снижение энергоемкости ВВП на 10% от уровня 2008 года, а также увеличение до 10% доли инновационных предприятий от числа действующих. Достигнув поставленных в Программе ФИИР задач Казахстан сможет обеспечить диверсификацию и повысить конкурентоспособность национальной экономики в долгосрочном периоде и увеличить ВВП до 2015 года на 7 трлн тенге или примерно на 50% от ВВП 2008.

[2] В 2011 году КНР обеспечивала почти половину всех ПИИ в Казахстане.

[3] См.: URL: http://www.regnum.ru/news/1592184.html - 12.11.2012

[4] Например, только в 2011 году трудовыми мигрантами в Киргизию было направлено 1 млрд 667 млн долл. США.

[5] Экономический рост в 2011 г. произошел, в основном, за счет увеличения объема оказания услуг - на 13,5%, строительства - на 11,7%, торгово-розничного оборота - на 9,0%, производства сельскохозяйственной продукции - на 8,6% и производства промышленной продукции - на 5,8%. Но общая внешнеторговая ситуация ухудшилась, так как резко выросли потребности в импорте на фоне неизменных темпов роста экспорта. Торговый баланс сложился отрицательным, и его дефицит составил 841,7 млн долл. США (33,8% ВВП), что по сравнению с аналогичным периодом 2010 года больше на 45,9%.

[6] В Киргизии и Казахстане титульная нация находится в незначительном большинстве. Наиболее распространённой за пределами "своего" государства нацией являются узбеки, диаспора которых в двух случаях является крупнейшей из нацменьшинств (Таджикистан, Туркмения), в двух других случаях (Киргизия и Казахстан) является крупнейшей из диаспор собственно центральноазиатских народов. По экспертным оценкам, 50% населения приграничных районов Киргизии - узбеки, почти столько же в ряде киргизских приграничных районов составляют таджики.

[7] До кризиса, по оценкам экспертов, только на территории России единовременно находились до 10 млн гастарбайтеров, в настоящее время их число составляет более 5 млнчел. 21.05.2009 / URL: http://www.vesti.uz/culture/education/article/18841

[8] Миграционная картина в Центральноазиатском регионе является очень неоднородной. Основными направляющими государствами выступают Таджикистан, Киргизия и Узбекистан (до миллиона внешних мигрантов ежегодно), а Казахстан принимает более 20% от общего числа трудовых мигрантов из соседних стран и одновременно направляет в Россию и другие постсоветские государства не менее ста тысяч мигрантов ежегодно. Кроме того, страны Центральной Азии находятся на различных стадиях разработки миграционного законодательства, которое отличается незавершенностью, а в Туркмении практически отсутствует.

[9] Официально считается, что с начала текущего года объем денежных средств от трудовых мигрантов из России, пересылаемых в страны Центральной Азии, снизился на 30%. 21.05.2009 / URL: http://www.vesti.uz/culture/education/article/18841. Однако по другим данным, в частности по информации ЦБ, во втором квартале 2009 года иностранные граждане перевели в Таджикистан и Узбекистан - $212 и $179 и миллионов соответственно. При этом узбекские гастарбайтеры стали переводить на родину в 1,6 раза больше денег, чем в 2007-2008 годах. См.: URL: http://www.24.kg/cis/62619-kyrgyzstan-vxodit-v-desyatku-stran-kuda.html

[10] Сегодня 39 стран мира получают большую часть необходимой им воды из источников, расположенных за пределами их территорий. Среди них - Азербайджан, Латвия, Словакия, Узбекистан, Украина, Хорватия, Израиль, Молдавия, Румыния и Туркмения. При этом, хотя на Земле достаточно воды, чтобы удовлетворить нужды всего человечества, около 1,1 млрд чел. не имеют доступа к чистой питьевой воде.

[11] Bannon I. and Colleier P. Natural Resources and Violent Conflict/ Washington, D.C.: World Bank, 2003.

[12] Антонов А. Вода - это новая нефть. Мировой спрос на пресную воду стабильно растет. URL: http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1287990420-25.10.2010; Kehl J.R. Oil, Water, Blood and Diamondstion // International Negotiation #15 (2010) Pp. 391-412,p.391.

[13] Примов А.Таджикско-узбекский водный спор становится транспортным. 03.11.2010 / URL: http://www.regnum.ru/news/1343164.html

[14] Узбекистан предлагает перейти к строительству малых ГЭС в странах Центральной Азии / URL: http://www.regnum.ru/news/1327256.html - 20.09.2010; В Узбекистане будет построена новая малая ГЭС на реке Эрташсай в Ташкентской области. URL: http://www.regnum.ru/news/1333635.html - 08.10.2010; Узбекистан выступает за строительство малых ГЭС в Центральной Азии. URL: http://www.regnum.ru/news/1333640.html - 08.10.2010.

[15] В частности, была достигнута договоренность о пропуске на территорию Таджикистана продовольственных, горюче-смазочных и иных народнохозяйственных грузов, не предназначенных для строительства Рогунской ГЭС, в том числе по железнодорожной ветке Термез - Амузанг - Кургантюбе. По остальным деталям затронутых проблем стороны условились продолжить контакты с целью обеспечения открытости и транспарентности этого процесса. Источник: Президенты Таджикистана и Узбекистана обсудили проблемные вопросы взаимоотношений двух стран / URL: http://www.regnum.ru/news/1292787.html - 10.06.2010.

[16] В частности, на смягчение аральской катастрофы за последние десять лет Узбекистан затратил свыше одного млрд. долларов. В рамках программы действий по охране окружающей среды на 2008-2012 годы Узбекистаном ведутся работы по закреплению подвижных песков на дне Арала, что позволяет использовать эти территории в качестве пастбищ. Кроме того, в дельте Амударьи на сегодняшний день созданы локальные водоемы и несколько десятков рыбопромысловых хозяйств. В 2009 году И. Каримов предложил концепцию Программы деятельности стран-участников Международного фонда спасения Арала на период 2011-2015 годов, предполагающую более широкое вовлечение мирового сообщества в решение проблем бассейна Аральского моря. 19.10.2010 / URL: http://www.regnum.ru/news/1337552.html

[17] Ли Ю. Рыбные дни наступили. 06.01.2011 / URL: http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1294317720

[18] Программа бассейна Аральского моря (ПБАМ) является единственной долгосрочной региональной программой, направленной на устойчивое развитие, совершенствование управления водными ресурсами и охрану окружающей среды. Она состоит из национальных и региональных проектов. Одновременно ее характеризуют и как положительный пример превентивной дипломатии, который позволяет сторонам общее поле для деятельности по укреплению региональной стабильности.

[19] Подробнее см.: URL: http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1292832060

[20] Подробнее см.: Озеро Балхаш через 20 лет может повторить судьбу Арала. 19.10.2010 / URL: http://www.regnum.ru/news/1337557.html

[21] Подробнее см.: Кочетов Д. Водные войны: в поиске союзников. 19.11.2010 / URL: http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1290181380; Самарин Е. "Водные войны" не за горами? 25.11.2010 / URL: http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1290721320
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован